Птица Один

Необыкновенная тоска селится в самой глубине сердца. Такие тайные покровы прячут её от легкомысленной реальности. И такая мистерия таится в каждом движении её, что невозможно говорить о ней и невозможно не дышать ею; невозможно не писать о ней и не сжигать написанное каждым новым утром, которое неизбежно приходит вслед за безудержной ночью, насыщенной состраданием, милосердием темноты и лихорадочным опьянением вдруг ставшей такой податливой плоти. Необыкновенная тоска без имени и окончания красива, как красива волна за несколько мгновений до того, как она накроет тебя – целиком, без остатка и насовсем. Ею впору гордиться, если имеешь смелость признать её в себе. Её можно попытаться ненавидеть, если всерьёз допустить вероятность того, что она имеет разрушительную силу, а значит, и власть над тобой. Ею можно любоваться издалека, как дивным полотном – если на секунду представить, что она не твоя, а чья-то, кого ты даже и не видел никогда. Необыкновенная тоска – гостья, которая задержалась настолько, что уже неловко намекать ей о том, что пора уходить: понимаешь, что держит её около тебя что-то важное. Что-то, чему нет пока названия и оправдания, но есть назначение и смысл, неуловимый и бездонный, как радость неузнавания в её взгляде.

Птице нравилось мечтать о крае света, недосягаемом и манящем. Ей казалось, лишь достигни она его - откроется новая, иная сторона мира, при одном взгляде на которую станет ясно и легко всё что, что томило и мучало столько времени, что колючей проволокой сковывало движения, опутывало лапы. Ей казалось, что там, на самом краю, её ждут такие же как она - мучимые жаждой познания и тягой к исходящему из тьмы свету. Её стремление было неотвратимым и настойчивым. Надежда разгоралась с каждым днём, чтобы однажды стать огненной воронкой, затягивающей в себя и жестоко опаляющей всё вокруг. Но птица боли не почувствовала. Больно и огненно стало всем тем, кто вольно или невольно оказался слишком рядом с ней, чьё дыхание она чувствовала каждый миг. Но что можно было поделать с этим? Эта страсть неконтролируема и слепа, как чувства того, кто смотрит слишком высоко, за линию горизонта.

весна слепа, глуха и равнодушна.
весна не видит ничего - кроме того, что она хочет видеть.
не слышит ничего - кроме того, что чудится ей среди криков птичьих стай: голосов, которые многие ошибочно полагают радостью. На самом деле это предупреждение: будьте бдительны, люди! она опасна и непредсказуема!..
равнодушна - потому что сердце её переполнено только собою.
берегитесь весны, безумие приносящей.
 

Дурацкое чувство, когда открываешь легкие и вдохнуть нужно и хочется ужасно: 
вдохнуть хочется так, что, кажется, способен вдохнуть в себя целый мир 
со всеми его красками, запахами и настроениями; всех грустных и веселых; 
счастливых и печальных; всех тех, кто далеко, и тех, кто совсем, 
иногда даже слишком – близко; 
все набережные и все мосты в мире; 
пыль всех звезд, заблудившихся в бесконечных поисках своего тепла… 
открываешь легкие – готовишься к великому счастью наполненности миром – 
и снова это дурацкое чувство. 
Дышать нечем. 
Дышать не о ком.

День - обещание ночи. Ночь - обещание света. Утро – обещание обещания.
Когда взрослеешь, учишься давать эти обещания и хвататься за них, - за эти искрящиеся ниточки надежды с запахом звёзд. И пусть похожи они на сухие маковые коробочки – ломаются легко, чёрной россыпью через пальцы ускользают иллюзии, но потом подносишь к лицу, и чувствуешь едва уловимый аромат, в котором мешается всё: осень, пряность сентябрьских полей, тихое утро в картами забытой деревушке, и глупое глупое, ни на что не похожее глупое счастье.
Обещание, сестра надежды. То, что даёт воздух и расправляет даже самую сутулую спину.
Давать обещания нужно уметь. Ещё нужнее - умение верить обещаниям.
Это как утренний сон, в котором – множество коридоров и закрытых дверей, ломишься в каждую, отчаянной тенью протаиваешь через них, а когда – одна единственная! – распахнётся перед тобой, - просыпаешься. От счастливого освобождения.Что там, за этой дверью?..

Научить тебя ваууму полёта?.. 
Знаешь ли ты, как блестят спины лунных дельфинов, уходящих в глубину?. 
Напомнить ли тяжесть уходящего времени, догорающего в руках, но даже не обжегающего? 
Научить тебя радоваться спаму в почте, помогающего бороться с пустотой?..  молчанию неприкосновенности, лёгкости забвения? отсутствию комментов в жж и опустошенной записной книжке телефона - массовый делит. 
Разделить бы это одиночество с чем-то, что оценит его? 
но ведь. 
Ведь тогда оно утратит свой смысл, вес и ценность. 
И ещё все эти люди, дополняющие и составляющие плоть Одиночества. Психиатры души, не знающие своего значения санитары сознания. Научить меня сойти с ума так, чтобы полёт был долгим, а приземление - ярким и вдребезги?

Небо сказало морю: отпусти меня. Долгими были их ночи, песком разлетались их дни, бурями ветра дыхание носилось в воздухе. А потом небо сказало - я не для тебя. Не моим солнцем дышит твоё тело, не моим счастьем шепчет утро твоё. Море сказало - я погибну. Небо ответило - врёшь. Потому что я так люблю тебя, что останусь тобой даже за сотни световых лет. Потому что мы с тобой вышли друг из друга, и друг без друга не сможем выбыть ни одного мгновения. Но даже самые разгоряченные страстью любви тела нуждаются в свежем ветре. Море сказало - я без тебя не смогу. Небо ничего не ответило, только дрогнуло и пролилось драгоценными каплями слёз. Море осталось собой. И небо осталось собой. И любви в мире осталось ровно столько, сколько было отпущено на весь мир. Но только птицы, тонкими стрелами полётов ежесекундно прошивающие пространство между теми двумя, знали, чего стоит миру это хрупкое равновесие.

Разлетаются дни, как пух. Все, что по-настоящему есть - только одно дыхание: дыхание, которым ты живёшь, именно сейчас. 
Ведь через пару секунд оно, дыхание, будет новым: иной воздух проникнет в твои легкие, иные мысли током скользнут по твоему сознанию, иная жизнь будет называться твоим именем. Никто не понимает; они, непонимающие, по-своему правы. Ты, бросивший все, устроивший побег, который похож на мечту, в надежде воплотить мечту, похожую на побег - за тобой ли правда? 
Снова и снова скребешь когтями по стеклу, дрожишь от отвращения к себе, к тому, кто издает эти ужасные звуки: хотелось пробить стеклянную стенку, хотелось свободы и ветра, а выходит лишь отвратительный звук...
Когда хочется кричать - это полбеды. Когда ты молод, твой крик органичен. Когда ты начинаешь стареть, кричать становится неудобно и как-то не к лицу. И это уже страшно.
Не уметь быть с людьми, не уметь быть без людей. Птичье проклятие.

Солнце становится ненастоящим факелом, когда начинаешь думать о том, что могло бы быть, если.  Птичье зрение в состоянии замечать незаметное. Деталям отводится роль если не главная, то центральная. Я помню, как пахли твои ладони, когда лёгкое касание было наградой за моё ожидание, длившееся веками. Я могу ждать ещё столько же, только бы знать, что однажды. Если не знать - солнце становится ненастоящим факелом...

Разваливаюсь на части. Каждая из них, кусочек деструктивной мозаики, падает с дребезгом опустошённого металлического конуса, для своего падения норовя выбрать место, где ещё недавно было так ровно и так устойчиво стоять. Стоять, смотреть по сторонам. Улыбаться. Сжимать кулаки и бумажные листья неотправленного. Вобщем – просто быть. Помню ещё, нервная система даёт ощутимые импульсы: на каждой стороне каждой частички мозаики терпением и памятью выбито изображение Птицы. Прежде чем собрать её снова, подумайте, много кубиков раз подумайте, нужно ли её собирать, нужно ли восстанавливать то, что должно умереть. Но чтобы иметь право лишать жизни нужно уметь её возвращать…

в новый год впускали по одному. Двери были приоткрыты, приходилось втискиваться боком, притворяясь либо ящерицей, либо воздушным змеем. Птице было непросто и крыл не развернуть.Внутри темно и пыльно, как в душном чулане: вроде бы и знаешь, что где лежит, но найти ничего не можешь, жутко и пусто. Дышать пытаешься через раз, судорожно спасаясь от пыли, которая всё равно проникает в лёгкие. Говорят, вместе с нею в тело входит знание о том, как жить в этом, новом, одному. Сколько ни умней, а главного не поймёшь. Зачем у воздушных змеев столько жизней? По одной на каждую пустоту, которую оставляет своими острыми краями заржавевшая со временем вера в весну.    

На вершину забираюсь, пустоты душ склеивать в один громоздкий пазл зл зл. Злато растворено на дне бокала - это ресницы твои сквозь дымку утра. Смотреть на них и задыхаться от нежности, от необходимости тут же стать тобой, сквозь тебя пройти, изменить своей форме и сути, поперёк пути встать и там высветлить имя твоё, кашлять сизыми облачками лёгких при одном упоминании о каждом дне, что посмел без тебя прожить. На вершине кружат птицы без перьев и перья без птиц. Приют обречённых и поэтов, я ступаю в твой круг. Сколько мы будем-выбудем друг без друга, знает ли память твоя, изменчивая, как само время. Вершина дна.

Никогда не разговаривайте с прошлым. Вопреки иллюзиям, легче не станет. Такие разговоры укажут лишь на непрочность душевного равновесия и относительность времени. Окажется вдруг, что все прошедшие годы ничего не значат, а то, чего хочется – всего лишь свернуться во временной спирали, обмануть пространство и уйти по касательной к какому-нибудь буднично радостному весеннему дню, когда ни сердца ни знаний ни привязанностей, одни лишь мечты мечты мечты, «распахнутое настежь небо» и уверенность в том, что у тебя нет ничего, кроме целого мира.

Она написала мне стальными перьями молчания о том, что даже в далеких странах, которые раньше казались сказочными, в мирное время разбиваются молодые летчики. О том, как больно это и глупо. О том, что все песни там по-прежнему – о любви. О ней, значит. А собаки на улицах точно также подходят поклониться ее подошвам, как и на улицах нашего с ней города. По правде сказать, мне показался особенно странным повышенный тон ее молчания. Как будто она пыталась доказать что-то. Себе, мне. И всему миру, созданному, чтобы нас разлучить.

Она придумала для самоназывания какое-то странное имя, пахнущее дождем и снегом. Я прочел его раз двадцать пять, про себя. И принял решение, что мое имя и небо останутся прежними.